— Дмитрий Анатольевич, как опыт службы на военных кораблях помогает вам сегодня, когда вы смотрите на них с точки зрения создателя и историка?
— Для меня фраза «Судостроитель — младший брат моряка» — не просто красивые слова, а констатация факта. Судостроитель дает моряку его дом, его крепость и его жизнь. «Младший брат», потому что его труд предшествует нашему, морскому. Он остается на берегу, провожая «старшего брата» в море, и от качества его работы зависит абсолютно все.
Когда я служил на флоте, эта связь ощущалась постоянно. В открытом море мы мысленно благодарили корабелов за каждую переборку, которая не протекает, за каждый клапан, что срабатывает четко. А когда что-то ломалось, и экипаж с кувалдой и ломом чинил эту махину, у нас была поговорка: «Видно, братья-судостроители тут постарались». Но говорили это без злобы, а с пониманием — мы были одной командой, просто наш этап работы был следующим.
— Ваша служба — это практика управления людьми в экстремальных условиях. Какой самый главный урок с палубы военного корабля вы применяете в музее?
— Самый главный урок за 30 лет службы — ответственность за людей. Если бы у меня была возможность вернуться в прошлое и дать напутствие молодому лейтенанту, я бы сказал: «Запомни каждого. Запомни не по фамилии в журнале, а по глазам. Запомни, о ком он тебе рассказывал, у кого какие мечты», потому что однажды наступит момент, когда от твоего решения будет зависеть их жизнь. И в тот миг ты должен будешь принимать решение не для «личного состава», а для Василия, у которого только что родилась дочь, и для Сергея, который мечтает после службы поступить в институт. Командуй людьми так, как если бы от этого зависела твоя собственная семья. Потому что так оно и есть.
— Были ли моменты, когда вы остро чувствовали ответственность судостроителей, чья работа буквально находится у вас под ногами?
— Как военные моряки мы всегда надеялись на профессионализм корабелов, которые создавали морскую мощь России. Любой военный корабль — живой организм. У него есть свои кровеносные системы, легкие и сердце. От того, насколько он будет эффективно работать в суровых штормовых условиях, зависели наши жизни.
Даже при внештатных ситуациях на кораблях командир и экипаж чувствовали себя уверенно. Корабли всегда были надежными. В шторм нелегко, многие страдали от морской болезни. Бывалые моряки говорят, что их никогда не качает. Я отношусь к этому с иронией. Любой моряк, военный или гражданский, испытывал это состояние. Знаменитый адмирал Нельсон тяжело переносил морскую болезнь, но всегда оставался на боевом посту.
— С какими неожиданными вызовами вы столкнулись, сменив службу на руководство музеем? В чем эти задачи похожи?
— Раньше я служил в воинских коллективах, которые действовали по четкому Корабельному уставу. На заводе, в музее, я столкнулся с командой вольных «художников» — творческих людей, которые любят свой завод и его историю. Их мотивация и ритм работы кардинально отличаются.
Первым вызовом стало не командовать, а вдохновлять. На военном корабле приказ исполняется мгновенно. В музее идея должна быть так убедительна, чтобы ее захотелось воплотить всей душой. А парадоксальное сходство — в самой сути. И там, и здесь ты капитан «острова» в океане внешнего мира. Этот остров должен быть автономной системой с идеальным порядком внутри, какой бы хаос ни царил снаружи.
Главная задача — вести его к цели: для экипажа военного корабля это точный курс, для музея — миссия по сохранению культурного кода. В основе обоих процессов лежит ответственность за людей и доверенное наследие.
— Что вас больше всего поразило на заводе, когда вы пришли сюда сотрудником?
— Придя на наш завод, я поразился, что этот «механизм» — на самом деле живой, дышащий организм. Меня оглушила не просто громкость цехов, а их симфония — ритмичный стук, шипение пневматики, гул механизмов, переклички людей. Это был пульс завода, который не передать ни в одном отчете. Я увидел, что за каждым показателем стоит человек, который на слух может определить неладное в работе машины.
Самое главное открытие — колоссальная разница между теорией и практикой. На бумаге процесс выглядит выверенным. В реальности он состоит из сотен ежедневных импровизаций. Настоящая мудрость завода живет не в кабинетах, а здесь, на рабочем месте.
— Что является главным сокровищем музея истории Северной верфи ОСК?
— Главное сокровище — сама история Северной верфи, сам завод, сохраненный как целостный организм. Уникальность нашего музея в том, что он не просто собрал артефакты под одной крышей. Вы приходите сюда и стоите на той же земле, дышите тем же ветром с Невы, что и корабелы 113 лет назад. Вы видите те же портовые краны, тот же эллинг. Это не застывшая экспозиция, а живое пространство, где время спрессовано. Самое ценное — возможность ощутить непрерывную связь эпох, прикоснуться к живой истории индустриальной мощи и человеческого гения.
— Как вы, зная корабли изнутри, доносите их ценность до посетителей, далеких от флота?
— Я не пытаюсь заставить посетителя понять, как работает гидроакустическая станция. Моя задача — показать, что корабль — не кусок железа, а живой организм. Я делаю это через метафоры. Например, «нервная система» корабля — кабель длиной в несколько километров. По ним, как болевые сигналы, бегут данные к «мозгу». «Иммунная система» —способность корабля «залечивать раны»: локализовать пробоину, потушить пожар. Радар — его всевидящие глаза, гидроакустика — чуткие уши. Я стараюсь превратить безликую сложность в понятную биологию. И тогда посетитель начинает видеть в корабле невероятное творение человеческого гения.
— Какие вопросы чаще всего задают посетители?
— Самые ценные для меня вопросы — те, что связаны с личной памятью. Я часто слышу: «А можно посмотреть в архиве? Мой дед здесь работал в 50-е». Для меня это возможность восстановить связь поколений. Или: «А этот цех до сих пор работает? Я там практику проходил в 1982-м!». Музей для многих — возвращение в молодость.
Люди приходят не просто за информацией. Они приходят за подтверждением семейных легенд, за чувством сопричастности. Они хотят показать детям: «Смотри, твой прадед делал вот такие корабли!». Мои ответы — это кирпичики в восстановлении этой общей памяти.
Конечно, самые частые вопросы связаны с «Авророй», масштабом предприятия, например, как огромный корабль спускают на воду. Юных посетителей интересует быт моряков: что едят, где спят, как моются? Спрашивают, насколько судостроение шагнуло вперед, чем отличаются современные корабли от тех, что были во время Великой Отечественной войны. Такие вопросы показывают, что музей для людей — место, где абстрактная «история судостроения» становится осязаемой через личные истории, технологическое чудо и живую связь времен.
— Назовите пять самых интересных людей, которые посетили «Северную верфь» за всю его историю.
— Таких людей очень много. Например, летчик-космонавт СССР, Герой Советского Союза Герман Титов, летчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза Алексей Леонов, руководитель Советского государства Никита Хрущев, главнокомандующий Военно-Морским Флотом СССР, адмирал Флота Советского Союза Сергей Горшков, президент Российской Федерации, главнокомандующий вооруженными силами нашей страны — Владимир Путин.
— В чем вы видите свою главную задачу как директора музея? Сохранить прошлое или вдохновить будущих кораблестроителей?
— Если представить, что наш музей — военный корабль, то сохранение прошлого — наш прочный корпус и киль. Без них мы просто утонем в безвестности, потеряем наследие и доверие тысяч людей. А вдохновение будущих кораблестроителей и моряков — наши паруса или двигатель. Без них мы будем неподвижно стоять у причала истории, красивые, но никому не нужные. Моя задача как командира этого «военного корабля-музея» — обеспечить и прочность корпуса, и силу тяги. Чтобы наш корабль не стоял у причала, а уверенно шел в будущее, везя на борту самых ценных пассажиров — мечты и амбиции следующего поколения.
